Марина Бердичевская
Журналист, публицист, медиаэксперт
Антон Наумлюк: Меня просили снять надпись "пресса" - снайперы конкретно выцеливают журналистов
05.07.2016 16:04

Эксклюзив  Антон Наумлюк: Меня просили снять надпись "пресса" - снайперы конкретно выцеливают журналистов

История Антона Наумлюка - корреспондента российского бюро "Радио Свобода", который до 2012 года преподавал историю в Саратовском государственном университете, а потом забросил в дальний ящик свою кандидатскую диссертацию, оставил студентов и ринулся с головой в журналистику, - для меня лично удивительна. За столь короткий срок он сумел не просто стать суперпрофессионалом, не только выйти с регионального уровня на международный, но и оказаться единственным журналистом, который самоотверженно и подробно освещал и освещает все судебные процессы над украинскими политзаключенными. За каких-то несколько месяцев Наумлюка сделали, по сути, своим внештатным корреспондентом не только все украинские радиостанции и телеканалы, но и мировые информагентства. Это он включается в любое время в дни оглашения приговоров, это он становится другом отцам, матерям, женам и сестрам плененных Россией украинцев, это он, пока материал готовится к публикации, собирается в Крым и снова в Грозный - на следующие процессы, которые не останавливаются. Но и Антон останавливаться не намерен. Эти процессы, считает он, на самом деле - продолжение гибридной войны.  

 

"С Крымом все изменилось"

 

М.Б.: - Как Украина появилась в поле твоих профессиональных интересов? Ты же преподавал на историческом факультете?

А.Н.: - Да, потом ушел в журналистику. Почти сразу начал ездить в командировки, которые сам себе организовывал. Работал в Поволжье на местные информагентства. Первая командировка была в затопленный Крымск в 2012 году. Я поехал туда волонтером, но там начал писать короткие заметки и выкладывать их в соцсети. Потом оказалось, что из них делали материалы саратовские СМИ. А потом начался Майдан, но на него я не попал.

М.Б: - Как, живя в Саратове, погруженный в местные реалии, ты воспринимал события на Евромайдане?

А.Н.: - Да вообще не стоял вопрос оценок или интерпретаций. Все было очевидно. Смотрел стримы "Радио Свобода", "Громадського". "Радио Свобода" вообще не вылезало оттуда, только камеры меняли. У них была прекрасная трансляция, потому что они ничего не комментировали. На мой взгляд, это была самая правильная позиция на тот момент. Но надо сказать, что в России тогда отрицательных оценок немного было среди обычных граждан…

 

М.Б.: - Но Дмитрий Киселев уже вовсю работал.

А.Н.: - Ну я, например, не смотрел телевизор. Да и все равно для нас это была чужая страна и чужие интересы. Саратов - это провинция, в которой свои проблемы: сегодня вставшие автобусы, завтра - выключенный свет, послезавтра - отключенная вода. И эти проблемы для региона гораздо важнее, чем революция в стране, пусть и соседней. Но с Крымом все изменилось. Если раньше можно было говорить о роли Майдана, о том, кто его движущие силы, о том, кто стрелял по людям, то после аннексии Крыма спорить стало совершенно невозможно, да и бессмысленно. Аннексия разделила общество - на очень маленькую часть, которая относилась или старалась относиться к событиям адекватно, и большинство.

М.Б.: - А почему именно тема Крыма так сплотила россиян в поддержке политики Путина?

А.Н.: - Потому что здесь дело касается своих интересов. Сложно утверждать, что все вдруг стали считать, что "крымнаш", и это историческая предопределенность. Сначала преобладающим мнением среди тех, кто положительно отнесся к аннексии, было то, что вот наконец Россия достигла того уровня … имперскости, чтобы захватить Крым, и никто не может ничего сделать. Такая гордость: "Да, я плохой пацан, но я самый плохой во дворе". Это чувство я для себя объясняю компенсацией: у нас нет дорог, нет образования, нет больниц, экономики толком нет, зато у нас есть ядерные ракеты, мы можем позволить себе украсть часть другой страны, и нам за это ничего не будет.

 

"В России не угрожают, там сразу бьют"

 

М.Б.: - Почему ты решил поехать в АТО?

А.Н.: - Российские журналисты работали с украинской стороны в АТО, но их было совсем немного. Моментально стало понятно, что работа со стороны самопровозглашенных республик очень редко была работой именно журналистской. Огромная армада корреспондентов не только из Москвы, а со всей России ехала и писала одинаковые материалы - о снегирях и распятых мальчиках. Собственно, по списку "Миротворца" это хорошо видно.

М.Б.: - То есть Антон Геращенко (советник министра внутренних дел Украины) прав: в этом списке - больше "сотрудников" с террористами, чем журналистов?

А.Н.: - Я посмотрел этот список очень внимательно. Нашел в нем корреспондента, который получал аккредитацию от одного из саратовских изданий. Он фотографировался с Гиви (Михаилом Толстых, командиром сепаратистов, подполковником «армии» так называемой ДНР) во взятом Донецком аэропорту - в полном обмундировании, с пулеметом. Понятно, что этот человек непосредственно принимал участие в военном конфликте, но сначала отработал там несколько месяцев как "журналист".

М.Б.: - Уже на Донбассе началось твое сотрудничество с "Радио Свобода"?

 

А.Н.: - С самого начала там работали Тимур Олевский (бывший корреспондент "Дождя", сейчас сотрудник "Радио Свобода"), Павел Каныгин (корреспондент "Новой газеты"), Аркадий Бабченко (независимый российский журналист). Но в какой-то момент все разъехались, а Каныгин работал на неподконтрольных территориях. Я собрался и поехал. Мне не дали редакционного задания, поскольку я был не в штате, и ответственность редакция нести не хотела. Я приехал в Киев, купил здесь бронежилет и каску и поехал в Краматорск, а оттуда уже - к линии фронта в Донецкой области. Отсюда позвонил в редакцию "Радио Свобода". Они ответили: "Прекрасно, теперь пиши для нас".

У "Радио Свобода" вообще нет спецкоров. Практика такая, что они находят местных корреспондентов и приглашают их к сотрудничеству на внештатной основе. Они считают, что корреспондент, который живет на месте, погружен в события, имеет контакты и знает, что происходит за кулисами. При этом сохраняется проблема, особенно актуальная для России, - не местный "художник" приехал, нарисовал "картину" и уехал. А местным корреспондентам в России оставаться жить. И, конечно, это очень сильно корректирует, на мой взгляд, материалы, которые местные корреспонденты делают из российских регионов. Редко кто может позволить себе безнаказанно описывать то, что есть, без оглядки на ФСБ или Центр противодействия экстремизму.

М.Б.: - Ты тогда как работаешь?

А.Н. (смеется): - Могу себе позволить. Ну, меня судили. Да, я единственный журналист в России, которого осудили и потом оправдали - за отсутствие бейджика, на котором написано "Пресса", при освещении публичного мероприятия. В Саратове как раз должна была состояться акция в поддержку Украины и против войны - одновременно с московским Маршем мира.

И угрозы, и предложения сотрудничать были. Мне предлагали работу в областном правительстве. Я сказал, что подумаю, а через два дня уехал в АТО. Ну а угрозы - это не очень серьезно, потому что в России не угрожают, там сразу бьют.

М.Б.: - У тебя было ощущение, что вот сейчас могут побить?

А.Н.: - Могут, конечно. Это громко звучит, но это одна из сторон профессии. Если ты журналист, знай, что у тебя могут проводить обыски, тебе могут что-то подкинуть, тебя могут избить в подворотне и сказать, что это хулиганы пытались отнять у тебя 300 рублей. Но это выбор, который ты делаешь. Просто определяешь степень риска, которую можешь себе позволить.

 

 

"Выбор делается исходя не из штампа в паспорте, а из четких детских представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо"

 

М.Б.: - Когда ты поехал в АТО, ты не пытался попасть на ту сторону? Тебя бы пропустили как российского журналиста.

А.Н.: - Я бы не смог там работать. Ехать от "Радио Свобода", например, в первое время еще возможно было, потом нереально. После того, как я съездил в Марьинку с грузом волонтерской помощи, когда часть города была уже полностью разрушена, до меня дошла информация от саратовцев, которые поехали воевать на Донбасс. Я с ними познакомился, когда они ездили волонтерами в Крымск, а потом наши взгляды разошлись. Они передали мне: "Неплохо было бы, если бы ты приехал и с той стороны Марьинку описал". Я спросил, каковы гарантии безопасности. Мне ответили: "Какие могут быть гарантии? Это же война".

Я вполне верю мнению Аркадия Бабченко, который говорит, что ты, конечно, журналист, и будешь все объективно описывать, и факторы многие учитывать, и обе точки зрения показывать, или много точек зрения, если конфликт многополярный. Но по факту, на чьей стороне ты будешь, на той и будешь работать. Легче, когда этот конфликт тебя вообще не касается - тогда ты будешь работать там, где тебя война застала. А погибшие, мирные жители без крова, раненые и обездоленные всегда есть с обеих сторон, и работать с ними нужно с обеих сторон. Но ты не сможешь работать полноценно там, где сторона не твоя. Не сможешь с этими всеми историями сжиться настолько, чтобы показать их своему читателю, вызвав эмоции и мысли, которые, по идее, должны вызывать твои материалы. 

М.Б.: - В Украине идут жесткие дискуссии по этому поводу. С одной стороны, журналист не может быть комбатантом. С другой стороны, журналист - также и гражданин страны, на которую напал агрессор.

А.Н.: - Я - гражданин страны-агрессора, но я выбираю собственную сторону. На мой взгляд, выбор должен делаться, не исходя из штампа в паспорте, а исходя из четких, детских представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо.

При этом я считаю, что Россия - это единственная страна, которая имеет прекрасно обученную, вышколенную информационную армию. Надо было видеть, как приезжали операторы Первого канала или НТВ на процесс над Надеждой Савченко в Донецк Ростовской области. Они в берцах, в одинаковых куртках, они представляют себя боевой бригадой, и соответственно себя ведут, постоянно ожидая угрозы со стороны. Какая-то монолитная и практически военизированная группировка. Смотришь на них – и впечатление, что они представляют самих себя с погонами.

М.Б.: - Как это могло случиться? Российская журналистика 90-х годов была совершенно другой.

А.Н.: - Сначала запрещается одно, какие-то стандарты устанавливаются законодательно - что-то мелкое, незначительное. В какой-то момент в России запретили закрывать лица на митингах. Ну, казалось бы, несложно же не надевать эту маску. Пошумели, но сказали: «Ладно, нам нечего скрывать, мы же честные».

Потом еще что-то запретили, и еще что-то, а сейчас введена уголовная ответственность за три административных правонарушения на митингах. И человек может получить три года только за то, что он выходил с плакатом! Какой-нибудь эксперт сделал заключение, что надпись на твоем плакате экстремистская. Или ты стоишь с плакатом, а тут же подбегает какой-то мальчишка, разворачивает другой плакат, и это уже массовое мероприятие, а о нем нужно было уведомлять. А три административки - это уголовка. И вот в результате все пришло к реализации такого белорусского совершенно варианта, когда стоишь с белым шариком - тебя заберут, хлопать начнешь - заберут, просто стоишь молча - заберут.

Российские журналисты, которые работали в Чечне в 90-х, брали интервью у руководителя армейской группировки федеральных сил, и затем им организовывали зеленый коридор через минное поле, они проходили к боевикам и брали интервью у полевых командиров. Потому что это правильно.

А сейчас меня в Марьинке, под Песками, под Донецким аэропортом просили снять надпись "пресса", потому что снайперы работают, конкретно выцеливая журналистов. И бывшие афганцы, которые сейчас там, говорят, что такого не помнят даже в Афганистане.

М.Б.: - Что ты делал под Донецким аэропортом?

А.Н.: - Летом прошлого года я нашел там людей, которых искал все время. Я говорю о россиянах, которые пошли воевать в "Правый сектор", и которые не собираются возвращаться, поэтому могут рассказать все. Приезжаю под аэропорт - и вижу, что там стоит ДУК "Правый сектор". У них был самый крайний пост перед передовой, каждую ночь их обстреливали из минометов. Я записал интервью с ребятами. Один из Москвы, он еще надеялся вернуться, и один - из Санкт-Петербурга.

Моя редакция неделю думала, публиковать или нет эти интервью, потому что "Правый сектор" - запрещенная в России организация, и если в материале не указывается совершенно определенно, что это экстремисты и террористы, то суд всегда может расценить это как пропаганду запрещенной экстремистской группировки.

М.Б.: - Сколько лет?

А.Н.: - Сепаратизм, "крымненаш" - это 7 лет, а пропаганда запрещенной экстремистской организации - 12. Я как-то считал, сколько в совокупности у меня может быть, выходило более 25 лет. Есть еще указ президента РФ о неразглашении потерь в армии в мирное время. За нарушение - 7 лет. А у меня выходила статья с документальными свидетельствами - от руки записанными рассказами ребят, которых перебрасывали под Донецком, и там были цифры.

М.Б.: - Много там таких?

А.Н.: - Достаточно. Я почему говорю, что штамп в паспорте не имеет значения при этическом выборе? Потому что националисты разделились на бОльшую часть, которая поехала воевать за сепаратистов вместе с российской армией, и маленькую часть, которая отправилась в "Азов", "Айдар", "Правый сектор". Анархисты точно так же разделились.

Парень, интервью с которым я записывал, с двумя высшими техническими образованиями, говорил: "Скажешь мне, в какую форточку, и я из миномета в нее попаду". Я не думаю, что к нему какие-то претензии предъявлялись со стороны украинских националистов, учитывая его компетенцию и то, что он воевал за Украину. Он сам русский, жена у него украинка. Ее на работе в Питере затравили, он приехал с ней сюда, пошел воевать в ДУК "Правый сектор", потому что на тот момент это было самое боеспособное подразделение из добровольческих батальонов.  А жена от него тем временем ушла…

М.Б.: - Поэтому, наверное, тебя не стоит спрашивать, думаешь ли ты, что это гражданская война.

А.Н.: - Конечно, гражданская, но с огромным фактором влияния Российской Федерации. Никто не может сказать, появилась ли бы она, если бы рядом не было России, ее оружия, ее войск, ее танков. Но правда и то, что там воюют люди под влиянием совершенно разных факторов –-от желания просто пограбить до стремления, насмотревшись российского телевидения, бороться за "справедливость".

 

М.Б.: - Почему тогда, на твой взгляд, у России ничего не получилось в Харькове, в Одессе?

А.Н.: - Давай возьмем самый яркий пример - Мариуполь. Я попал туда после обстрела Восточного, у местных жителей уже началось отрезвление, но они через одного убеждали меня в том, что их обстреливала украинская артиллерия. Я говорю им: "Ракеты летят с той стороны".

 Они отвечают: "Ты не понимаешь. Ночью приехали коммунальные службы, залатали дыры на дорогах и пробили другие, чтобы казалось, что это стреляли не с украинской стороны". Да, весь город был тогда таким.

В какой-то момент таксистам запретили появляться на блокпостах и использовать видеорегистраторы, потому что они отправляли потом видео с блокпостов на ту сторону. И все об этом знали, но невозможно же полностью запретить таксистов в городе! Однако отвоевать Мариуполь у боевиков не получилось? Не получилось. Было же время, когда линия фронта проходила прямо по окраине города. Потом "Азов" отогнал их за три населенных пункта, чтобы они город не обстреливали.

Да и в Луганске можно было все задавить буквально в первые дни силами какой-нибудь роты. Показателен, например, бой, во время которого была захвачена Надежда Савченко. Это было одно из первых крупных столкновений между украинскими военными и боевиками. По информации от тех людей, которые принимали участие в этом бою, от группы, которая утром взяла Савченко в плен, к 8 часам вечера практически ничего не осталось. Свежих сил у сепаратистов оставалось буквально несколько десятков человек на весь город.

Почему там получилась эта ситуация с погибшими журналистами? Из-за того, что силы сепаратистов во время боя были существенно сокращены, они перенесли блокпост ближе к Луганску, и российские корреспонденты погибли как раз уже на нем, между Металлистом и Луганском, а не там, где Савченко взяли в плен. Сколько нужно было человек с украинской стороны, чтобы убрать эти блокпосты сепаратистов? Люди, принимавшие участие в том бою, у которых я брал интервью о том, как Савченко была взята в плен, говорили: "Мы сами не знаем, почему нас тогда не смели". Достаточно было ночью пустить по "зеленке" несколько машин, и все.

 

 

«Если бы не было Крыма и Донбасса, не было бы ни одного из этих политических процессов»

 

М.Б.: - Решение заниматься украинскими политзаключенными ты принимал осознанно?

А.Н.: - Совершенно осознанно. Я сразу сказал в редакции, что поеду и на процесс Сенцова - Кольченко, и на процесс Савченко, даже если они пошлют туда штатных корреспондентов. Для меня это было не просто естественным продолжением работы в АТО с украинской стороны, а, собственно говоря, это и есть продолжение войны. Если бы не было Крыма и Донбасса, не было бы и этих политических процессов, ни одного.

Даже дело Николая Карпюка и Станислава Клыха, которое касается событий двадцатилетней давности, не появилось бы никогда, если бы не было этих военных действий. Их фамилии в деле появились только после того, как их взяли. Само-то дело было открыто еще в 1995 году, потому что тогда, во время Первой чеченской войны, погибли сотни человек, когда танковые колонны и БТРы вошли в город. Судить надо тех, кто отдавал приказы - в город просто пустили колонну мальчишек без малейшего прикрытия, в новогоднюю ночь, хотели сделать "подарок" президенту, взять город Грозный.

Из-за того что дело очень долго расследовалось, тела погибших свезли в рефрижератор под Ростовом, поставили на колею на железной дороге, и он стоял там годами. Потом это дело положили в стол, поскольку виновных найти было невозможно. Амнистия для граждан России наступила, и чеченцев также амнистировали. Кого наказывать? Руководство Министерства обороны? Президента? С началом военных действий на Донбассе это дело достали, стряхнули с него пыль, и вспомнили, что есть полтора десятка украинцев, которые воевали тогда в Чечне.

М.Б.:  - Но Карпюка и Клыха там не было тогда.

А.Н.: - Их не было. Но члены УНА-УНСО говорили о том, что участвовали в этих боях. Списки УНА-УНСО у российских спецслужб есть. Если Юрий Солошенко очень хорошо подходил для того, чтобы сделать из него "шпиона", то Карпюка и Клыха взяли, посмотрели - в списках УНА-УНСО есть. "Отлично, у нас же есть дело как раз". Единственный свидетель, на котором строилось все обвинение (уроженец Украины Александр Малофеев, который с 2009 года отбывает в России наказание по приговору за разбой и убийство двух женщин; в сентябре 2015-го чеченский суд приговорил Малофеева к 24,5 годам лишения свободы - тот полностью признал свою вину в участии в чеченском ополчении в 90-е годы), вдруг неожиданно просит следователя приехать к нему и еще раз взять у него показания, потому что он вспомнил еще две фамилии: Карпюк и Клых. И, по счастливой случайности, их схватили совсем недавно.

М.Б.: - Была надежда на то, что суд присяжных вынесет оправдательный вердикт для Карпюка и Клыха?

А.Н.: - Это было единственное дело, где мы надеялись на это. Члены коллегии присяжных ушли в совещательную комнату вечером. Мы ждали, что на них могут оказать давление прямо там. В той же Чечне был случай, когда в совещательную комнату просто через окно залезли мужики в масках, начали угрожать присяжным, и они приняли соответствующее решение. Поэтому в этот раз мы "дежурили" у окна. В зале с нами ожидали судья и приставы, сам Карпюк, Клыха тогда увели.

Перед тем судья сообщил коллегии присяжных, что они могут попросить отдых, когда начнется ночное время, то есть с 22:00. Но уже около восьми часов вышел председатель коллегии и заявил, что коллегия устала и хочет по домам, а завтра продолжит работу. Судья согласился, им вернули телефоны, они разошлись. И в этот момент стало понятно, что, какие бы сомнения у них ни были, завтра утром все будет так, как нужно обвинению. Мы до сих пор не знаем, голосовали ли они, был ли кто-то "против", или приняли обвинительный вердикт единогласно.

Давление на присяжных - это одно из самых крупных нарушений, которое позволяет вообще отменить приговор, если Верховный суд, в который пойдет апелляция, примет это во внимание. Надежды на это, конечно, никакой нет. Сейчас протокол никак не возвращают - его банально переписывают, чтобы убрать все эти недочеты. Не удивлюсь, если в протоколе будет написано, что председатель коллегии присяжных перед оглашением вердикта заявил о том, что она приняла единогласное решение. Этой фразы не было, но она может появиться, и адвокату придется доказывать, что протокол не соответствует действительности.

М.Б.: - Сейчас, после освобождения Надежды Савченко, многие говорят, что сама ее фигура появилась в первом политическом процессе не просто так. Что именно в ее деле налицо "договорняк" между украинской властью и Кремлем.

А.Н.: - О том, что это дело договорное и обоюдовыгодное, мне сказали московские адвокаты еще перед началом процесса. Но то, что мне это сказали до процесса, я рассматриваю с подозрением, ведь все знали, что я буду его освещать, учитывая то, как я освещал перед этим процесс Сенцова - Кольченко.

Есть некоторая косвенная информация, которая говорит и в пользу такого мнения. Например, попытка обмена Савченко на Виктора Бута (российского предпринимателя, осужденного в США в 2012 году за незаконную торговлю оружием и поддержку терроризма) - ее не было в юридической плоскости, но информационный вброс через агентство "Интерфакс" прошел. Я думаю, что Кремль действительно пытался это сделать, и целью как раз был Виктор Бут, но это же не исключает всех остальных целей.

Это же не говорит о том, что медийная война, которая продвигалась в том числе с помощью дела Савченко, была менее важной целью. Российские СМИ полгода показывали репортажи о Надежде Савченко, которая цинично и хладнокровно, чуть ли не собственноручно, убила двоих российских журналистов. Явно специально пытались создать вокруг нее шум и информационный поток для того, чтобы использовать ее медийную раскрученность в качестве козыря при договоренностях с украинской стороной. Вопрос о том, как Савченко появилась в этом деле, пока не имеет ответа. Я уже не говорю об адвокатах - как они появились в этом деле? Какова роль международной правозащитной организации "Открытый диалог" в их финансировании? Пока это остается за кадром.

М.Б.: - Украинским журналистам сложно поверить в то, что Юлия Тимошенко просто из соображений гуманности сделала Савченко номером один в списке своей партии.

А.Н.: - Российские журналисты гораздо циничнее. Всю дорогу, которую вы рискуете пройти, мы уже прошли. Поэтому российские журналисты прекрасно понимают, что такие громкие дела - это чаще всего подковерные договоренности об обмене интересами, которые у всех сторон возникают.

М.Б.: - Сама Савченко отдает себе в этом отчет?

А.Н.: - На мой взгляд, она в какой-то момент специально закрывает глаза на такие вещи, чтобы цели, которые она ставит сама для себя, не корректировались этими внешними факторами. Она, например, не знает, сколько платили ее адвокатам, и не интересуется этим.

М.Б.: - А зачем ей это узнавать?

А.Н.: - Ну, чтобы понять, кто им платил.

М.Б.: - Народные депутаты от "Батькивщины" открыто говорят, что деньги шли из партийной кассы.

А.Н.: - Тогда откуда тогда там фонд "Открытый диалог", откуда вообще эти адвокаты появились, какова роль Виктора Медведчука и Владимира Рубана в том, что они вообще появились в этом деле?

М.Б.: - А ты знаешь ответы на эти вопросы?

А.Н.: - Я позже об этом напишу. С Ильей Новиковым гораздо проще, потому что он не изначальный персонаж в этой истории. Он появился тогда, когда стало понятно, что в этом деле нужно не только пиариться, но и работу какую-то выполнять. 

М.Б.: - Относительно Олега Сенцова есть ощущение, что о нем намеренно забыли.

А.Н.: - У него сейчас все очень тихо. Все знают, что он не будет подписывать прошение о помиловании. Там, конечно, тоже хитрая история, потому что Кольченко и Сенцов не имеют между собой связи, но одновременно решили, что не будут писать прошение. С другой стороны, каждый в постоянных сомнениях – а вдруг другой напишет? Я не думаю, что о Сенцове специально забыли. Я думаю, что это такой козырь, который придерживается к сентябрьским выборам в РФ, и к концу августа мы их увидим в Украине. С другой стороны, никто и не предлагал Сенцову писать прошение о помиловании.

М.Б.: - Кто должен был предлагать?

А.Н.: - Кто угодно. На Геннадия Афанасьева со всех сторон давили, чтобы он такое прошение написал – от начальника СИЗО, в котором его содержали, до сотрудников ФСБ.

М.Б.: - Это означало, что Виктор Медведчук договорился с Путиным о судьбе Афанасьева?

А.Н.: - Либо так, либо Кремль принял решение, что отпустить его таким образом будет легче всего.

Мы, конечно, видим сейчас, как Виталий Диденко и Елена Глищинская (граждане Украины, которых подозревали в причастности к созданию так называемой «Бессарабской народной республики» на территории Одесской области), которых обменяли на Афанасьева и Солошенко, тоже были помилованы, хотя в отношении Глищинской приговора не было. Это юридический казус, который не смогли обойти. Украина не смогла придумать, как это сделать лучше, и пришлось помиловать пока еще не осужденного человека.

Но фактически Глищинская сбежала из-под следствия. Ей изменили меру пресечения, это – юридически правильный шаг, отпустили из-под ареста, и она теоретически может уехать. Но на самом деле это побег, потому что понятно, что она никогда не вернется на судебный процесс. И такое помилование никак не объяснимо с юридической точки зрения. При этом член Минской контактной группы Ирина Геращенко написала в своем Фейсбуке о том, что следствие и судебный процесс будет продолжаться. О чем речь, если человек уже отправлен в Россию?

М.Б.: - Таким образом, Украина демонстрирует, что наша правоохранительная система - тоже дышло?

А.Н.: - Здесь выбор между законностью и человечностью. С человеческой точки зрения это весьма правильное решение, и можно только приветствовать его.

М.Б.: - Но есть же международная общественность, которая все это видит?

А.Н.: - Ну окей, но что важнее?

М.Б.: - Погоди, но мы более двух лет стараемся продемонстрировать Европе, что закон превыше всего…

А.Н.: - Таким решением вы демонстрируете, что человеческая жизнь для государства Украина важнее. Ну нет другого пути! Помнишь, Путин требовал, чтобы ГРУшников (служащих Главного разведывательного управления Минобороны России Александра Александрова и Евгения Ерофеева) вернули в Россию в статусе помилованных свободных людей, а Савченко передали для отбывания наказания Украине? Тогда, на мой взгляд, перед администрацией президента Украины стоял неразрешимый вопрос: как ее отпустить потом, чтобы она ни минуты не находилась здесь в статусе заключенной? А отпустить никак, потому что если отпустишь – нарушишь Конвенцию (о передаче осужденных лиц, подписанную в Страсбурге в 1983 году). Тогда адвокат Марк Фейгин придумал изящный вариант: дескать, Савченко - член ПАСЕ, и у нее есть иммунитет. И даже если Украина признает приговор российского суда, поскольку ей придется это сделать для возвращения Савченко, то ПАСЕ не признает, и потому ее можно отпустить. Но отпускает-то все равно Украина, а не ПАСЕ. Это был очень скользкий момент, и слава Богу, надавили до той степени, что ее тоже помиловали и она приехала в Украину в статусе свободного человека.

Сейчас, если Алексея Чирния (крымчанина, которого Северо-Кавказский окружной суд Ростовской области осудил в рамках дела Сенцова-Кольченко; Чирний признал вину в подготовке и осуществлении терактов в Симферополе в апреле-мае 2014-го) признают невменяемым и отправят для принудительного лечения в Украину, такое решение надо будет только приветствовать. Во-первых, он вернется домой, во-вторых, ему будет оказываться помощь, и он не будет высказываться так, как он высказывался до этого, потому что от своих показаний он не отказывался.

М.Б.: - На ежегодной пресс-конференции президента Порошенко спросили о том, что делает Виктор Медведчук в Трехсторонней контактной группе. Порошенко ответил сдержанно: «имеет одну исключительную функцию – освобождение заложников, в первую очередь, в РФ и на оккупированных территориях». Таким образом, президент Украины идет на такой формат переговоров с Кремлем.

А.Н.: - Это не говорит о том, что его это устраивает и он этим доволен.

М.Б.: - Народные депутаты все время кричат о том, что в стране, где идет война, нельзя думать о бирюльках, принимать те или иные решения. Но в стране, где идет война, президент договаривается с главой державы-агрессора.

А.Н.: - Президент спасает своих граждан. Я не очень понимаю, кто может взять на себя ответственность и сказать, что принцип отказа от договоренностей с противником важнее жизни человека? Ты всерьез хочешь взять на себя ответственность и сказать, что это так? Это просто какой-то вопрос Достоевского о слезинке ребенка.

Никому из журналистов не нравятся обоюдовыгодные договорняки или экономические плюсы, политические баллы, которые получают все стороны от продолжения военных действий. Никому не нравится Медведчук. Все прекрасно понимают, что Кремль сейчас делает из него фигуру, которая должна вернуться в большую политику, создавая миф о том, что Путин ведет переговоры только с ним, только ему доверяет. Но это терпят, потому что Кремль ставит такие условия и действует по праву силы.

Отдать двоих одесских сепаратистов и получить взамен двоих политзаключенных, один из которых в общем решает вопрос, где ему умереть, а второго на год отправили туда, где долго не выживают? Я не уверен, что это того не стоит. 

Новости СМИ2
Оцените материал: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [155] всего оценили 119

[155] всего оценили 119

Статьи по теме

Новости партнеров



Трансляция

Новости партнеров

Спецтемы

Вопрос дня

Были ли у Советского Союза недостатки?
Другие новости

USD 26.80 / 26.50

EUR 31.70 / 31.20

Яндекс.Метрика